Владимир Золоторев

Пятая колонна

 

Пятая колонна


 

Дядя Миша называл мою бабушку и свою тещу «ходячим пережитком прошлого, а то и пятой колонной. Она никак не могла воспринять теорию классов и классовой борьбы и наивно полагала, что всех землян можно условно разделить  на две группы: к одной отнести  людей добрых и порядочных, а к другой – злых и бессовестных.

Дядя Миша в отличие от нее исповедовал марксизм-ленинизм и всецело разделял советскую практику воплощения в жизнь этого самого передового учения.  Дядя с боями дошел до Берлина и вернулся домой с Победой.  После демобилизации из армии он работал в строительном тресте и все еще продолжал носить защитного цвета китель без погон, с орденскими планками на груди.

Как истинный коммунист, дядя не переносил безыдейщины и постоянно был заряжен на отпор всем, кто позволял себе чуждые советскому строю проявления.

Вечером после ужина, когда все были дома, он устраивал для домочадцев своеобразную политинформацию. Дядя брал в руки областную газету «Молот» и со значением предупреждал: «Сейчас мы кое-кого проверим на педикулез, то есть на вшивость».

– Ну, что ж, поглядим, что творится в мире, - начинал он с комментариев о событиях за рубежом. – Так.  Советский представитель в ООН Вышинский А.Я. дал резкий отпор американцам. Правильно, пусть не нарушают Устав. Смотрим дальше. Нарастает борьба пролетариата в странах капитала. Хорошо. А вот еще: бандит Тито прячет от своего народа заявление советского правительства. Боится правды, прохиндей, да еще заигрывает с Ватиканом.

 «А Балканам нужен Тито, как кишка аппендицита. А Балканам нужен папа, как собаке пята лапа – с удовольствием декламировал дядя Миша куплет из политического памфлета небезызвестного в Ростове Василия Креслова. Креслов своей разящей сатирой услаждал слух посетителей  кинотеатра «Победа», выступая в коротких концертных программах  перед началом вечерних концертов.

– О Господи, - сокрушенно вздыхала бабушка,– прости нас, грешных.

Информатор пропускал мимо ушей этот тихий возглас и невозмутимо шелестел газетой.

– Так, теперь посмотрим, что у нас в стране. Молдаване рапортуют  товарищу Сталину о досрочном выполнении плана заготовок зерна с кукурузой к годовщине Октября. Молодцы. Полным ходом идет подготовка к выборам в местные советы. Стоп. Ира, послушай, - восклицал дядя Миша, -  это касается  тебя.

– Что такое? – встревожено откликалась моя мама. Она готовилась к экзаменам на завтра и слушала информацию вполуха.

– Ваш вуз подвергли резкой критике в передовице,– сообщил дядя. – Вот послушай: «В лекциях и научных работах некоторых преподавателей Ростовского финансового института беспощадное разоблачение реакционных буржуазных теорий подменяется иногда объективистскими характеристиками, слабо ведется идейно-воспитательная работа со студентами».

– Боже, какая чушь,– вновь не выдерживала бабушка.

– Это как понимать? – строго, по-прокурорски вопрошал дядя Миша и решительно откладывал газету в сторону. – Вот он, вражий голос,  прорезался. Нет, любезнейшая, идейная борьба – это не чушь. Империалисты сунули свое фашистское рыло в наш советский  огород и получили по первое число. Теперь они знают, что военной силой нас не взять, и поэтому меняют свою тактику. Они хотят разоружить нас идейно, подсунуть советским людям, и особенно молодым, свои буржуазные мораль и нравы, увести молодых от борьбы и труда. А тихие, богобоязненные старушки им пособничают, заявляют: чушь и ерунда.

– Достаточно,– прерывала его бабушка. – От Ваших тирад у меня голова разболелась. Я устала и ухожу отдыхать. Спокойной ночи,– и она удалялась в сою комнату.

Вы не хотите воспринять реальный мир,– кричал ей вслед дядя Миша. –  Пелена отживших представлений застилает Ваши глаза.

– Оставь ее в покое,– спокойным тоном успокаивала его тетя Наташа, которая занималась в этот момент глажкой белья. – Тебе ее не переделать.

– Согласен,– покладисто соглашался дядя. – Но я это делаю в воспитательных  целях.

Тут он ерошил мой мальчишеский ежик на голове и продолжал, уже расхаживая по комнате:

– Я не хочу, чтобы она вырастила из парня кисейную барышню и политического размазню. «Будьте любезны. Извините великодушно. Премного благодарны». Тьфу, да и только.

В свои неполные девять лет я был обречен на постоянные воспитательские воздействия. Меня воспитывали все вместе и в отдельности семья, улица, школа, соседи по коммунальной квартире. Именно в такой последовательности, по степени убывания силы влияния. По правде сказать, улица не воспитывала, она закаляла характер, вырабатывала умение ориентироваться в обстановке и постоять за себя, а главное, проверяла на прочность те основы личности, которые, не покладая рук, формировали семья и школа. Хлипкость возводимых  конструкций приводила к тому, что человек мог скатиться по скользким дорожкам порока и криминала.

Впрочем, улица не всегда давала вредные ориентиры поведения. По уличным понятиям, самыми смертными грехами считались предательство и доносительство. А школа канонизировала, как геройский,  поступок пионера Павлика Морозова. Пионер сообщил властям, где кулаки прятали зерно, и при этом не пощадил даже своего отца. За это он принял мученическую смерть от классовых врагов. Своими сомнениями, как расценить поступок Павлика, я поделился с дядей Мишей.

– Этот парень молоток,– развеял мои сомнения он. – Кулаки прятали зерно, чтобы уморить голодом рабочих и бедноту. Они враги советской власти, а потому их действия подлежат пресечению любыми средствами. Кто не с нами, тот против нас. Вот такая  простая она, диалектика, сынок.

Все же червь сомнения не покидал меня, и я рассказал бабушке о пионерском утреннике в честь геройского поступка Павлика Морозова. Бабушка посадила меня за стол перед собой и, строго глядя мне в глаза, сказала: «Чтобы в нашем доме я больше не слышала имени этого негодяя. Он совершил большой грех  – предал своего отца».

Все стало на свое место. Бабушка и улица победили. Тем не менее, дядя Миша в моих мальчишеских глазах был настоящим героем и авторитетом. В нем, как в действующем вулкане,  все еще клокотал дух победителя. Это был человек решительный и бескомпромиссный. «Не рассуждать надо, а действовать,– поучал он меня. – Главное, не трусь – прорвемся с боями. А жизнь сама подскажет, что делать дальше». Казалось, ему доставляло большое удовольствие попирать всякие условности и нормы салонного этикета. Он садился в майке за обеденный  стол, шумно втягивал суп с ложки и чай из своей большой кружки, а то и вовсе дефилировал по квартире в одних трусах. Столкнувшись в таком виде с бабушкой, он расшаркивался перед ней, как испанский гранд и восклицал: «Извините, мадам, я без галстука».

Бабушка проходила мимо с каменным лицом. «Фигляр,– сетовала она мне потом. – Разве себе такое мог позволить Лев Васильевич».

Лев Васильевич Донсков был мой дед по материнской линии. Уроженец хутора Тернового Милютинского района, он один из большой казачьей семьи получил высшее образование. Дед закончил Харьковский институт железнодорожного транспорта и дослужился до начальника тяги Северо-Кавказской железной дороги. После революции дед остался в России, хотя ему предлагали работу за границей. Он считал, что с Родиной надо быть не только в годы ее благоденствия, но и в период лихолетья и  испытаний.

Дед умер за месяц до моего рождения, и мне осталось лишь разглядывать его фотографии и слушать рассказы о нем домашних и знакомых. Почти на всех фотографиях дед был в форменном кителе и фуражке с молоточками.

По рассказам, дед был мужественный, умный и добрый человек, профессионал в своем деле, которого сослуживцы и все окружающие любили и уважали. Как законопослушный гражданин, он  принял новую власть, так как считал, что  всякая власть от Бога. Он так же честно служил делу и людям в управлении Северо-Кавказской железной дороги и при этом пытался понять и принять новое течение жизни. Но ему трудно было втиснуть свой интеллект и свободное восприятие окружающей его жизни в новые шаблоны коллективного единомыслия, для которого, если действительность расходится  с официально принятой теорией, тем хуже для нее.  Потому многие поступки людей и действия власть придержавших его  коробили и ввергали в печаль и уныние. Особенно он переживал, когда после разгрома так называемой промпартии и громких процессов  «шахтинского дела» кому-то пришло в голову публично сжечь символ буржуазных спецов – инженерскую фуражку. Ее большой  макет сожгли на театральной площади, и дед вместе с другими инженерами вынужден был  стать участником этой экзекуции. Бабушка вспоминала, что он очень страдал и говорил, что теперь  на улице без фуражки он чувствует себя полураздетым. Вскоре с ним случился инсульт, у него отнялись ноги, и он мог передвигаться по квартире в коляске. Умер он в 66 лет у себя дома, в своей постели. Кто знает, может, Бог уберег его от другой участи. На дворе был 37-й год.

А вскоре  случилось событие,  которое иначе как мистикой не назовешь. Дед, когда пересел в коляску, за ненадобностью продал своему сослуживцу зимнее пальто на меху с договором, что  тот  отдаст деньги, когда сможет. Через месяц после смерти деда его супруге снится сон, будто бы к ним пришел Лев Васильевич и скромно сел возле двери. «Лев Васильевич,– удивилась во сне женщина,– что случилось?» Дед в смущении сказал: «Я бы не пришел,  но нашим очень нужны деньги.  Не могли бы вы расплатиться за пальто? Простите». И с этим исчез. 

С тех пор утекло много лет. Нет уже в живых бабушки, мамы, дяди Миши и многих из нашей родни. Сам я ныне пенсионер и весь седой. За плечами долгая жизнь и длинный предлинный шлейф воспоминаний. И в силу каких-то биологических причин детство и юность всплывают в памяти более рельефно и приближенно, чем события вчерашнего дня.

И как обновившаяся икона под рукой реставратора являет царственные лики  древнего письма, казалось,  совсем утраченные и забытые нами, но на самом деле не покидавшие нас, так и в моих воспоминаниях совершенно в новом свете  предстает образ бабушки и то  нравственное излучение, которое исходило от нее.

Именно такие старушки и старички, вопреки политическим изломам и трескучей конъюнктурной пропаганде, пронесли, сохранили, не выпустили из рук и передали нам нить Ариадны, сотканную из древней мудрости и православной веры и нравственной силы, которая вела наших предков, и сохранила  во всех лихолетьях нашу святую Русь. Как это им удалось,  не поддается объяснению.

Впрочем,  судите сами.

За окном догорает короткий  зимний день, и в нашу комнату наползают  сумерки.  Трещины и подтеки  на потолке приобретают вид устрашающего осьминожки. Бабушка щелкает выключателем, и наш теплый домашний мирок приобретает волшебное фиолетово-розовое сияние. Этот эффект создает большой абажур над столом, этакое послевоенное чудо. Каркас его сделан из толстой проволоки, обтянутой из обносков довоенной или трофейной одежды.

Бабушка с водруженными на нос очками пришивает мне пуговицу к рубашке. Я доклеиваю бумажный фонарик на елку, который сам и раскрасил. Это подарок моему тезке Владимиру, соседу по дому – сегодня вечером я приглашен  на день рождения. У меня есть еще два грецких ореха, обернутых в фольгу  из-под  конфет  с петлями из ниток, но все же я комплексую  по поводу ничтожности своих даров. Лучше было бы подарить  книжку, но все они оказались с соответствующими надписями, а оторвать от себя «Три мушкетера» А. Дюма  просто не хватает сил.

– Главное, не цена подарка, а внимание человеческое,– говорит бабушка и передает мне рубашку. – На, надень и причешись.

Я в который раз удивляюсь ее умению читать мои мысли. Впрочем, я также знаю, что она скажет дальше: «Веди себя в гостях прилично».

– Веди себя в гостях прилично,– говорит бабушка. – Не забывай, что ты из интеллигентной семьи!    

Наивная! Неужели не понимает, что быть сейчас из семьи рабочих и крестьян престижнее. Во всяком случае, нет основания кичиться интеллигентностью. Можно нарваться и на прилагательные... Как  катехизис я знаю, что означает вести себя прилично. Это слушаться старших, не кричать, не шалить, не садиться без приглашения за стол, говорить «спасибо» и «пожалуйста», не брать еду руками и тому подобное.                                                                                  

– Вот ты говоришь: умей владеть собой,– запальчиво говорю я,–  не стремись первым взять угощение, дай возможность  это сделать  девочкам и младшим. Так вот на дне рождения у Лены Рыжик схватил два пирожных, а мне ничего не досталось. Слушай после этого твои советы.

Бабушка  качает головой и укоризненно говорит: «Клички бывают только у животных. Надо говорить не Рыжик, а Витя. А поступил он плохо, и теперь его мучает совесть. И его ангел-хранитель в печали. А твой ангел горд тем, что ты не уронил свое достоинство, подавил в себе  хватательный рефлекс.

Я, конечно, сомневаюсь, что  Витька по кличке Рыжик, вечно голодный и настырный, может мучиться угрызениями совести, но где-то в глубине  души  начинаю испытывать некоторое уважение к себе.

– Бабушка, ты веришь в Бога?

– Конечно,– удивляется она.

– А почему ты не ходишь в церковь?

– Вера, она здесь,– показывает бабушка себе на грудь,– в душе. И потом. Мне не нравятся современные священнослужители. У меня нет к ним доверия. Запомни, вера в Бога – это не целование икон, наложение креста, выполнение православных обрядов. Это каждодневная работа души. Борьба со злом внутри себя, с искушением и соблазнами, которые подсовывает сатана. Жить праведно – это ни в поступках, ни в помыслах ты не должен отступать от заповедей Христа. А если совершил грех, покайся. Бог простит. Покаяние – это не просто ритуал, а прочувствованное осознание того, что перешагнул за черту добра. 

 


Это интересно!

Николай Довгай

Друзья до гроба, рассказ

Александр Андрианов

Не убивай меня, мамочка! рассказ

Николай Ширяев

Ракурс, стихи


 


Это интересно!

Николай Довгай

Человек с квадратной головой, рассказ

Лайсман Путкарадзе

Веснячка, рассказ

Вита Пшеничная

Наверно так в туманном Альбионе, стихи


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Рассылка новостей Литературной газеты Путник

 

Здесь Вы можете подписаться на рассылку новостей Литературной газеты Путник и просмотреть журналы нашей почты

 

Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу

Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!


Яндекс цитирования